Определение духовного синтеза искусства

            На переломе эпох нас запрягивают со всех сторон множество удил упругих энергий, затягивает круговорот различных установившихся влияний и течений. Изнутри, от одних давит импульс отречься, других принять как субьективно более истинных. Традиционнное противостоит авангардному. Тенденция противопоставления и противостояния оправдана и в тоже время абсурдна, поскольку принцип эволюции искусства  диалектично-пирамидален.

            Если внизу галереи пространство объемно и вмещает разнообразные проходы и заполненные залы, то ведущий к верху лабиринт ступеней сужается весьма. Весь груз информации должен свестись к синтезу восприятия и метафоричному образу. И здесь традиционное вовсе не противостоит Новому, пробивному. Традиционное, не  имею в виду тривиальное – но Закон устанавливающий аккорд между творческими энергиями и озарения, которые расширяют охват и углубляют перспективу процесса искусства. В этой точке цели идентичны. Сотрудничество этих идей и составляют в сущности  Монолит Идеала, иначе все раздроблено, разобщено и  губительно. Это некий магистральный средний путь свободного проявления творчской созидательной любви. Все же, во вседоступности сокровенного, неминуем «разврат искусства». О, великое  самообольщение лжеискусства, оно вовсе не касаеттся сакрального никогда. Подмена духовного чувственным возможно и это фактически имеет место. Сейчас актуально подменять истинное ложным. Но до какой степени можно заполнять рынок различного рода суррогатом.? Это понятие современное, будучи весьма относительно понято, полностью дезориентирировало фанов искусства и неискушенную публику. Соверешенно справедливо, любой автор может равно претендовать на исключительность. В этом и заключается в сущности деградация целого. Искусство индивидуализировано до крайности. Магия эгоцентризма стягивает и подминает под себя все явления и по-этому лестница Якова изогнута вниз подобно Вавилонской башни. Язык искусства больше как бы не позволяет художникам понимать друг друга и сотрудничать синхронно, созидая всеобщий храм.

            Храмовое искусство противоречит античному, классицизм – храмовому, современное – традиционному и.т.д. Но тем не менее, они исходят друг из друга как поколение из поколения, видоизменяясь и прогрессируя.

            И все же, прогрессируя в сторону большей индивидуализации, ссуживаясь. Оно становится интимным и для себя. Это тенденция имеет положительную и отрицательную сторону гораздо в большей степени чем в других эпохах, ибо индивидуальное искусство, степень ее архетипальности зависит от степени духовной отзывчивости автора. Спектр этого колорита ныне необьятный. И для  каждой личности имеет тенденцию абсолютизироваться. Чем развитее личность, тем менее акцентируется эго. Образ носит отпечаток его обожания. Если его эго осветлено и черпает вдохновление из высоких сфер сознания, его искусство небесно, оно протежирует нас, ежели его эго мрачно, то и нас адаптирует к своим параллелям и гнетет. К какому влиянию подпадаем или с какими волнами синхронизируем,  в такой плоскости сочувствуем. Естественно,  слава Богу человек не статичен в своем восприятии.

            Все разновидности манер и стилей претендуют на духовность. Постолько, посколько искусство психологично, это оправдано и по-моему это так, но духовность произведения идентична чаще всего духовности автора. Выплескивается наружу то чем заполнен сосуд. Только итсточники заполнения весьма разных плоскостей.

            Я разделяю волнообразные видоизменения искусства на положительные и отрицательные тенденциии в общем пирамидальном восхождении и нисхождении эпох. Стиль, это обретение условного субьективного канона, как манифестация индивидуального творчесокого характера. Откровение воспринимается  опосредовано, как излияние наивысшей формы вдохновения.

            Проявление духа красоты в виде творческого импульса имеет свое иерархическое подразделение. Понятие языческая красота в виде эллинистической

совершенности пластичесикх форм, я понимаю как поклонение красоте феноменальной.

            Трансцендентное принимает конкретную форму, гуманизируется и таким образом искажается их истинная сущность. Символистическая семантика завуалирована, запеленована в мраморной твердой мускулатуре.  Именно поэтому, как ни странно, этот расцвет является упадочным. Любая подмена божемтвенного человеческим понятием  - искажение и упадок.

            И  поэтому на место культа радости и праздности жизни, в начале новой эры приходит понятие христианская красота, которая сосредотачивается в качестве внутренней, духа. Роскошные изображения становятся святотатством и излишествами, безобразные, как шторы, закрывающие и ограничивающие свободное проникновение света в душу. Культ умиления и жертвы приводит  скорее всего к покаянию и плачу, чем к веселью благодарения жизни. Скорбь отвергает роскошь и поэтому даже обилие орнаментов ввергает в ересь. Человек -  средоточие страдания в изгнании.

            Предельная строгость отношения  к высоким сферам бытия позволяет иметь в виду только прообраз всех вещей  и жизни сам Архетип-Логос «прежде всех бысть», через которого все произошло и стало. Это поистине отрешенное отношение к изображению можно назвать «нищетою духа», которая только и угодна богу. Поклонение красоте архетипальной в образе Сакральном или посвященной красоте, обращенной внутрь обоготворяет. Это духовная красота, свойство которой и цель – Спас монументальный, я  бы сказал «Нерукотворный» на узком пути к «уподоблению». Это скорее всего дверь вхождения в Царство, а не искусство и в то же время новое начало произрождающее многообразие, исток всего художественного великолепия. Таким образом, наблюдается в истории искусств обращение человеческого к божественному в противовес эллинского гумманизирования божественного. Переход из оптимистической эллинской культуры в трагическую христианскую, это конец упадка в роскоши, на взлете зажженного обнаженного пламени идеи добровольной бедности во Христе. Это момент прохождения европейской цивилизации через «игольное ушко» в пространство  новой культуры. Отрицание объемного в пользу скудного, малого имеет положительный эффект,  ибо «свято место пусто не бывает», оно непременно заполнится субстанциальным содержанием. Безусловно, центростремительное движение человеческой культуры основанное на импульсе «живого слова» некоторое время сохранится в чистом виде, как олицетворение «Прихода» и инертное качество мира будет действенно освящено Христианским светом, что означает завет благодати благословления. По мере выхода их катакомб, проникнования и расширения пространства, устанавливается искусство, в котором отображен мир унаследованного культа, хроника его становления. Во всем преобладает Образ и Целое, в общем нерушимое за счет этого. Стены церкви до самого потолка разлинеены  в клеточку и разрисованы вокруг, тем не менее чертог возносится в небо в едином духовном порыве. Я усматриваю тут прообраз будущего раздробления и индивидуализации изобразительного искусства, но которое должно сохранять целое в идее Архетипа красоты, которая должна иррационально одухотворять личность каждого мастера и его деятельность  на ниве искусства. Но дело в том, что одновременно с экспансией интенсивности  света, концентрация темноты в мире тоже увеличивается. Их корреляция или антагонизм более контрастен. В человечесокй цивилизации действуют два вида света в качестве импульсов притяжения и внутреннего движения, центростремительный и центробежный.

            Центростремительный я усматриваю как христианский, центробежный как обратный, Прометеев. Он соотносится, скорее всего,  к разуму эго, то есть «Яко боги», отсюда возникновение рационального знания, технический прогресс. Путь человечества – свободная воля, культ личности Я и титаничекого люциферизма. Темнота действует по-воровски, ибо крадет у света элементы красоты для моделирования своих прелестей. Она никогда не вступает в открытый бой. Ползет вкрадчиво и исподволь  мало по малу, как ржавчина, окутывает блеск и  придает своими оттенками образу Бес/подобие, инаковость. Накапливаясь, превращает  святое в Антиобраз. Коррозия никоим образом не касается лика.  То что в сердце центр и сокровенно высоко и глубоко, может быть сокрыто но не запятнано, ибо эта причина того, что некрасивое видимо. И чем лучезарнее вокруг, тем явственне изъяны.

            Рассматривая искусство в качестве самого важного атрибута деятельности духовного раскрытия человкека, становится ясным тот факт, что общая тенденция современных художников к самопознанию, постижению собственного языка, внутренней структуры языка обусловлено необходимостью свободы творчества и утверждении его интуитивной природы духовности.

            Неистовые призывы художников в начале века к ниспровержению старых эстетических  норм и буржуазных  идеалов, это отчаянное выбрасывание за борт всего обмирщенного культурного наследия накопленного человечеством во имя новых критериев беспрерывного обновления искусства и выработки иных идеалов, является ничем иным, как переплавление одной противоположности в другую. Некий антитезис, не как естественная эволюция, а в качестве скачка превращения в иное ощущение органического единства основных эстетических и художественных принципов. В этом случае, условие самобытности является перенос точки опоры от «обрядового» внешнего исполнения искусства – в самом себе.

            Но так как истинную сущность невозможно ни сковывать, ни напрявлять, ни притягивать, ни отталкивать, ни ссужать, ни расширять, ни останавливать, как совершенную независимую субстанцию, то можно говорить о прекрасном как о всегда открытом шлюзе по вертикали сверху вниз. Субстанция вездесуща, но там где душа избавлена от скованности и  осенена преисполненим, то явствует свое метафизическое инобытие закономерно.

            Отказ от традиционных и академических форм благорасположения вовсе не означает тотальный разлад с универсальным равновесием и гармонией. Напротив, это отход от поверхностного готового обряда поклонения, в сторону сосредоточения поиска внутрь себя архетипального принципа, выявления сути и облика, то есть направление энергии  извне к сущности, где душа творца расположена родить  на основах жертвенной любви, которая в купе нравственных ценностей  и включает в себе идею закона, но без чувства зажатости, а как совершенно свободная в порыве своей любви. Итак, это не отрицание, а продолжение, уяснение и расширение понятия поклонения прекрасному, являющее непосредственно, вдохновенно разнообразие сочетаний.

            Форма выражения основной идеи носит отпечаток субьективного личного характера, но это так и должно быть, ведь мы все созданы по «образу и подобию» Единого, будучи одновременно не похожими друг на друга и уникальны. Таким образом, разрешается внутритворческое противоречие соотношения предшествующего к новым ценностям. Это одна из фундаментальных идей данной эстетической системы, которая должна как бы умиротворять антагонизм  постоянно стремительных изменений разных форм восприятия.

            В то же время на этом пути нас подстерегает ментальный риск переступления черты или провал.

            В субьективном, мы на грани другого полюса, где самость составляет императивное гравитационное поле. Верх и низ становятся весьма условным понятием. Бытие и небытие определяемо относительно углу зрения каждого индивидуума в отдельности.

            Самолюбование и составит элемент  основы обратной стороны или провала. Отсутствие четкого нравственного разграничения и размытости определения сути идеала обостренной страстной воли к самоутверждению создает положительное условие для убежденного искаженного восприятия пирамиды в перевернутом виде.

Это факстически разлом сознания при утверждении своей вертикали. В момент, когда отталкивается из тесноты эмоционального обрамления  для порыва движения вверх по воздвигающейся грани начинающейся новой пирамиды ценностей, может принять верх за низ и обратно. Это предельный момент выбора и определения, максимальная точка отдаления от своего истока и Архетипа. И теперь именно приходится решать возвращение на круги своя или же безысходное продолжение нисхождения.Отрицание оправдано как  пересмотр истины и для принятия ее в отвлеченном аспекте и обновленном качестве. Поэтому такое отрицание преисполнено обращением. Ибо в точке своего максимального  восхождения, постижение архетипального субьекта тождестввенно исходной. На этом понятийном уровне  сущность противоположностей совпадает. Можно говорить о принципе человеческого созидания, как о вавилонском  и принципе божественного сверху отраженное. Отречение от самостного искусства означает возврат к принципам Архетипа – суть всего.

            Истинное искусство всегда благовестно. Лжеискусство безысходно, потому как сходит к Антиархетипу, составляя неразрывный компонент структуры перевернутой пирамиды. Именно этот вид искусства я называю декаденством, не иной.

            Разноголосье в пользу предметного или безпредметного искусства, предпочтение одного или другого имеет под собой почву в качестве  носителя определенной эстетической нагрузки. Каждая из этих направлений имеет функцию определения  в сознаниии критерия принятия духовной культуры. Но культура выходит из храма и должна вернуться в нем, то есть, стать Храмом, где сочетание предметного и абстрактного как видимое, принимаемое и чувствуемое сливается в общий хор. Я имею в виду, что  различающиеся в корне друг  от друга течения, все таки дожны быть анализированы в совершенном отделении и разрыве, но по глобальной интегративной системе родственности. Живопись сошла когда-то с монументальных фресок и вошла  по нисходящей в мир, одеваясь во все более осязаемую обыденную плоть. В эпоху возрождения она начинает быстро превращаться в чисто бытовую потребность, как бы отворачиваясь от ее непосредственной обязанности. Изобразительное искусство, скульптура  распрострняются и входят в каждый дом в виде портретов, пейзажей, мифологических и религиозных сцен. Они становятся обыденным обладанием, не только божественным олицетворением. Стиль разглаживается под реальные жизненные формы и сиюминутные капризы работодателей. Искусство очеловечивается  и со временем становится совершенно частным делом каждого мастера. Живопись настолько уже личное дело, что авторы более не хотят услужливо исполнять  волю заказчиков. Они объединяются и и бросают вызов общепринятому. «Пощещина общественному вкусу» озаначает качественный прорыв частного искусства к еще более интимному  личному и становится делом духовным. Художник более не хочет быть зеркалом изысканных выгодных потребителей искусства. Он превращает  ремесло в метод распознавания истинной реальности. Таким образом, из искусства  потребительского, с момента выхода из храма, оно становится искусством отображения трансцендентного. Оно даже не утилитарно. Может нравится – может нет, это мир  видимый художником, некий эффект созерцания, не требующий доказательств. Духовная субьективная  действительность возвращает пути творчества, освоенными возможностями, в прежнее лоно, в качестве другой ипостаси. Если в конце XIX-го столетия и в начале ХХ-го разрыв обозначился взрывом и кажущейся неуправляемой стихией, то к концу ХХ-го века и в начале другого тысячилетия, осколки разноцветной мозаики осознано сложат великий гармонический  Гимн красоты.

            Откровение есть квинтэссенция того источника, из которого черпается вдохновение. Интуитивное надличностное состояние может открыть прикосновение вечности. Закон вечной гармонии слитый с душой преображает сердце, которое отображает в тоникх переживаниях своих сущность экзистенциальных явлений, как образы творчесокго видения. Исходное – метафизическиая идея – прообраз, возбуждает в чтистом активном восприятии интуиции жизнь развернутой пространственной многоплановой динамичной метафоры. Надличностное противостоит подсознательному качемству чьи ассоциативные свойства свуязаны с ветхим профаническим чувственным умом.

            Обращенное же сознание художника – преображенное эпифаничесое сознание.

 

Художник Николай Гуцу

20 августа 1996